У Людмилы Гурченко была прелестная способность, ныне почти всеми утраченная: она считала нужным похвалить то, что ей нравилось. Если ей нравился фильм, или книга, или попросту удачный ответ по телевизору - она находила телефон симпатичного ей человека и звонила, и особенно своевременно это было, когда все остальные этого человека ругали.

Так она звонила режиссерам, писателям, шоуменам и несколько раз — мне, и всегда было ощущение, что позвонили чуть ли не с небес и поощрительно сказали: продолжайте, мы наблюдаем.

Разговоры наши с ней были короткие, она вообще не очень любила долго разговаривать по телефону. Я пытаюсь вспомнить сейчас главные факты о ней — вспоминаются все больше смешные обрывки о том, как она считала главной ошибкой своей жизни невыход замуж за африканского принца. Он ей после «Карнавальной ночи» прислал письмо с предложением руки и сердца, и она сначала думала, что это розыгрыш, а потом долго колебалась и в конце концов решила, что не выдержит всю жизнь в Африке. И потом, он же, наверное, потребует, чтобы она бросила кино, а как это можно! Лучшей ролью из поздних она считала работу в рязановских «Старых клячах» и вообще любила эту картину. А из того, что сделала в семидесятых — «Пять вечеров». Главным мужчиной в жизни она считала отца — он-то и внушил ей, что она «богинька».

Она жалела, что мало сыграла у Меньшова, любила «Любовь и голуби», вообще считала его режиссером исключительным, чувствующим время и зрителя, как мало кто. На предположение, что уж в Голливуде-то она бы небось развернулась, пренебрежительно отвечала, что нечего ей было бы там делать и что такого зрителя, как в России, нет ни в каком Голливуде. И тут она была совершенно права, потому что никто больше не оценил бы сплава дворовой девчонки и роскошной звезды, который всегда в ней чувствовался и придавал ей главное очарование.

И еще — тоже редкое свойство — она любила, когда ругали. Ей нравились рязановские слова: если стреляют — значит, мишень движущаяся. С годами выяснилось, что как раз больше всего и ругали ее за те самые фильмы и книги — я еще помню, какого шума наделали «Аплодисменты», — которые потом оказывались самыми всенародно любимыми. Как гинзбурговские «Бенефисы», например. Да и «Карнавальной ночи» доставалось по полной программе.

Ругань ее бодрила, как контрастный душ, и она всегда советовала ее ценить: значит, получилось, значит, попали в нерв! Самым трудным и противным периодом в жизни считала она вторую половину шестидесятых, когда играла мало и, по сути, не могла найти себя, — а вот после сорока все стало очень хорошо, и вообще, только после сорока начинается интересное: все еще можешь и многое уже понимаешь.

Она была очень хороший человек, из тех, которым хочешь все про себя рассказать, чтобы она научила великолепно махать на все рукой и говорить «Да ну, большое дело...» И когда я в одной статье написал, что Гурченко для многих олицетворяла светлый лик Родины-матери (трагический и величественный, по-моему, воплощала Мордюкова), она согласилась: пусть будет такая Родина. «Хоть нестрашная», — сказала она.

И это самое ценное, по-моему. Нестрашная — и своя.

■ Дмитрий Быков.